(Автор: Виталий Еселевский)

Стол был большой.
А Маша была маленькой.
Симпатичная такая девочка одиннадцати с половиной лет, ужасная егоза и непоседа. А праздничный стол был готов обвалиться от всего, чем его заставили гостеприимные хозяева. Не хотелось бы расхваливать и смаковать разнообразие блюд, закусок, выпивки и прочих причиндалов, соответствующих большому празднику с участием гостей различной степени ценности, полезности и пригодности, заметим лишь, что еды было много, вина и водки – залейся, да и самих гостей хватало.

А что вы хотите – на дворе ещё то старое доброе время, не опошленное гласностью, демократией и гражданской войной, все ещё живут счастливо, красиво, сытно и не знают, что на самом-то деле всё плохо, просто хуже некуда…
Но не будем. Давайте лучше взглянем на эту идиллию: “зал” типовой пятикомнатной квартиры, упомянутый ранее стол, за которым в центре восседает глава семейства, рядом – место хозяйки, но оно, как водится, чаще пустует – хозяйка, понятное дело, носится туда-сюда по давно уже накатанному маршруту “кухня-гостиная”, временами встревая по делу и не по делу в тот или иной разговор.
О гостях. А что о них? Нормальные люди, внешностью и родом занятий мало чем отличающиеся от себе подобных (а таковых по всему Союзу полным-полно): учитель математики с супругой; парочка иженеров (один – главный, второй – не очень) с разных, разумеется, заводов, оба – с супругами; заведующая одной из многочисленных контор, имеющих труднопроизносимое и уж совсем не расшифровываемое название типа “Вторзаготпромснабпотребсовтехстройхимсоюзмонтаж”, не замужем, кстати, а тётечка ещё очень даже ничего; и, собственно, персонаж, ради которого и понаверчен этот вышенапечатанный бред.
Персонаж – мужского пола, высокий, стройный, красивый, интересный. Такие нравятся женщинам. Особенно – заведующим различными конторами. “Мужчина в самом расцвете сил”, о таких говорят. Возраст – самое то: уже чуть за сорок, но далеко ещё не пятьдесят. А главное – военный. То ли недополковник, то ли перемайор, что-то в этом духе. Он-то и заинтересовал всю женскую часть компании, включая и Машу, единственную и любимую дочку в семье. Надо, справедливости ради, упомянуть и двух её братьев, но их непонятно за что выгнали гулять на улицу и запретили появляться в ближайшие три-четыре часа. А Машенька сидит за столом где-то между супругой математика и не очень главным инженером (которые время от времени подкармливают её шоколадками) и, растопырив уши, слушает очередную байку дяденьки военного.
- …А служил я тогда на Амуре. Наша часть стояла на самом берегу. А по ту сторону реки – поля бескрайние. И, кроме прочих трав и цветочков, конопли там – видимо-невидимо. Солдаты, обормоты такие, всё время на тот берег смотаться норовят; понятное дело: дури – целое поле…
Следует заметить, что на присутствие Маши внимания не обращали, полагая, что она увлечена свежеподаренной куклой, и военного никто прерывать не стал – пусть уж расскажет, а ребёнку это и неинтересно: сидит, играет – и ладно…
- …Мы им, конечно, это дело запрещаем, но кто ж за всеми уследит? И стали мы всем офицерским составом периодические рейды по сушилкам устраивать – где ж им ещё травку-то хранить? В общем, как только увидим – сразу реквизируем. Солдатики поначалу скучные ходили, а через недельку смотрим – опять радостные, весёлые, в глазах – блеск, причина которого вполне ясна. Пошуровали по сушилкам, по тайничкам – пусто. Да и на тот берег, согласно последним данным, никто не сигал. Что за напасть такая? Ничего понять не можем – как, откуда? И тут старший лейтенант рядового приводит. А лицо у того рядового – просто ужас! Это видеть надо было, как его осы покусали! А ос, между прочим, у нас в то лето было – больше чем всех летающих тварей, вместе взятых. И гнёзда осиные повсюду, ясный пень! А осы, они же по полям летают, пыльцы всякой на себя понасобирают, а потом гнёзда из этой дряни лепят. А кроме конопли-то на полях почти ничего и не растёт. Вот наши гвардейцы и додумались – эти гнёзда курить! И хранить нигде не надо, и на тот берег плавать не приходится. Одна проблема – осы обижаются. Ну да с ними, в принципе, совладать можно. Если умеючи. А этому рядовому не повезло – всё лицо в волдырях. Вот мы у него всё и разузнали. Раскололся он быстро – в медпункт спешил. А нам и толку с того никакого – так они и курили эти гнёзда, пока лето не кончилось…
Он что-то там ещё рассказывал... Но остальные истории нам, честно говоря, не интересны. Просто будем иметь ввиду, что Маша услышала и запомнила именно эту.

Так уж получилось, что через пару недель Машу отправили в пионерский лагерь.
Современное поколение детей, вскормленное детским питанием “Нестле”, взращенное в заморских “Памперсах”, перелезшее вслед за Америкой в джинсы “Джоржаш” и сидящее теперь за компами, мало чем напоминающими монстров тогдашней прогрессивной мысли – компьютеры “Микроша”, вряд ли даже на уровне генной памяти сможет припомнить, что же это такое – “Пионерский лагерь”. Посему, думается, следует немного объяснить.
Само это выражение состоит из двух слов.
Начнём, пожалуй, со второго. “Лагерь”. Что-то слышится родное? Ещё бы. Говорят, во времена, не столь отдалённые, из этих самых лагерей вся страна не вылезала. То есть папы и мамы тоже по лагерям мыкались, не меньше детей. Да, не меньше. Намного больше и дольше, надо добавить. Для детей лагеря были открыты только летом, для взрослых – круглый год. Дети там отдыхали, взрослые – работали. В конце концов, в детский лагерь можно было “загреметь” максимум на три месяца, а во взрослый – от трёх лет и вплоть до десяти без права переписки. Впрочем, сама идея Лагеря как места пребывания большого, дружного и сплочённого коллектива людей, которые вместе живут, работают, отдыхают и веселятся, была не так уж, видимо, и дурна. Особенно если учитывать то обстоятельство, что жить большинству всё равно негде было: жилищный кризис, знаете ли. Вот так и существовали: одни – по баракам (так в то время именовались сараи, отданные под жилплощадь), другие – по лагерям (те же бараки, только за колючей проволокой). Однако же наличествовал в те времена весьма справедливый лозунг: “Всё лучшее – детям”. Угадайте, кто его придумал. Какая, вообще-то, разница? Придумали – и ладно. Самое главное – лозунг, как могли, выполняли. И, уж если совсем честно, детям в их детских лагерях жилось не в пример веселее и интереснее. Специальные взрослые – воспитатели и вожатые – старательно развлекали ребят и девчат, не забывая, тем не менее, бдительно следить за дисциплиной. Ну, а к тому времени, в котором мы встретили Машу, уже понастроили кучу многоквартирных домов, и взрослые вышли-таки на свободу (не все, надо полагать, дожили до этого счастливого момента), а вот дети по устоявшейся, видимо, традиции, продолжали в летнее время года посещать лагеря, которые, если помните, именовались ещё и “пионерскими”.
Прилагательное “пионерский” произошло от существительного “пионер”. Поклонники Майн Рида, Джека Лондона, Фенимора Купера и прочих авторов второсортного приключенческого чтива, вероятно, знают, что слово сие означает “первопроходец”. А вот в советские времена пионерами были мальчики и девочки – юные коммунисты. Ничего, конечно, от майнридовских первопроходцев в них не наблюдалось, но надо же было как-то обозвать советский аналог буржуйского скаутского движения. Вот быстренько и сколотили организацию и назвали её пионерской. Организация эта ставила своей целью воспитание подрастающего поколения в духе марксизма-ленинизма (Маркс и Ленин – вовсе не муж и жена, а всего лишь божки местного розлива, которым поклонялись в одной отдельно взятой стране, ни за что не догадаетесь, в какой). Пионер обязан был повязывать вокруг своей пролетарской шеи красную тряпочку, в простонародье – “галстук”, хорошо себя вести, прилежно учиться, мечтать стать космонавтом, а также быть примером для всяких децлов типа октябрят (“октябрята – будущие пионеры!”) и прочих первоклашек, которые, по-видимому, в силу своего возраста ещё недостойны были даже октябрятского звания. Нелишним было бы ещё вспомнить, что объединялись пионеры в отряды, где как бы сами решали свои насущные проблемы, например: стоит ли оказывать пенсионерке Н. шефскую помощь, если она переехала на новую улицу, которая является уже территорией другого отряда, или на какой срок исключить из рядов своей доблестной организации пионера П. за то, что он вовремя не полил кактус на третьем слева подоконнике…
Таким образом, внося полную ясность, окончательно определимся: “Пионерский лагерь” – летнее место обитания пионеров, каковое, как правило, располагалось где-нибудь в лесу, у какой-нибудь речки, подальше от цивилизации. Короче: там, где раки зимовали – пионеры отдыхали.

Пионерский лагерь, в который мы переместились вслед за Машей, назывался “Салют”. Интересное название, не правда ли? Вот только известный пиротехнический эффект тут ни при чём. Салютом называлось пионерское приветствие, типа армейского. В армии, конечно, солдаты честь отдают. А вот отдавание чести пионером – дело неслыханное (возраст, знаете ли, не тот!), потому и придумали для них нечто иное – “отдавать салют”. Вот и лагерь соответственно обозвали. Обычный лагерь, ничего особенного: разумеется – речка, разумеется – лес, разумеется – затейливые деревянные домики, в которых размещены отряды (шесть отрядов, от младшего до старшего), разумеется – ещё более затейливые деревянные домики для начальства, а также лес, полянка и парадная аллея для проведения сборов, линеек и смотров отрядной песни. Вдоль аллеи – фанерные щиты с намалёванными на них пионерами-героями. В назидание, видимо. Чтобы было кому молиться и подражать. С одной стороны аллея упиралась в ворота парадного входа. Не сказать, конечно, что пионерлагерь был обнесён колючей проволокой, но заборчик всё же имелся. А где заборчик – там и ворота. А где ворота – там и охрана. Но не дяденьки в форме и с собаками, а два дежурных пионерчика. Если поточнее – мальчик и девочка. А если совсем уж точно – знакомая нам Машенька и пока не знакомый нам Петя по кличке Пятак. Маша, кажется, что-то ему втолковывает.
- А у нас никто не курит. Ни папа, ни мама.
- И никогда не курили?
- Нет.
- Так не бывает.
- Бывает.
- Не бывает!
- Бывает!
- Не бывает!
Спор, очевидно, затянулся бы надолго, если б Маша не одарила упорного Пятака хорошей затрещиной. Он даже и сопротивляться не посмел: Машу побаивался весь третий отряд, с первого же дня, когда она поколотила самого сильного и задиристого в отряде человека – Серёжку-Бутсу. Потирая затылок, Пятак промямлил:
- Откуда ты знаешь-то? Может, у тебя папа раньше курил, а сейчас бросил…
- Он никогда не курил, – гордо заявила Маша.
- Откуда ты знаешь-то? – повторил Пятак.
- Папа мне сам говорил.
- Так он тебе и скажет.
- Ты дурак, Петька. Папа никогда не врёт.
- Ха! Взрослые всегда врут, уж я-то знаю! – Петя завертел своей белобрысой головой, высматривая, нет ли поблизости этих самых взрослых. Никого. Оно и понятно: тихий час, все спят, даже вожатые и воспитатели отдыхают.
- И зачем же им врать? – Маша явно ехидничала.
- А чтобы мы их слушались и вели себя хорошо.
- А ты их всё равно не слушаешь. Нам сколько раз Анна Петровна говорила, что курить вредно? А ты всё равно куришь.
- Я же чуть-чуть и понарошку.
- Да и куришь всякую дрянь! – авторитетно заявила Маша. – То окурки за плотником подбираешь, то сухие листья в бумагу закручиваешь…
- Это я самокрутки делаю! – обиделся Петя.
- Кто же ерунду всякую в самокрутки пихает?
- А если настоящего табака нету?! – в голосе Пятака уже кипело праведное возмущение. – Думаешь, мальчикам его на завтрак выдают, что ли?
- Нет, вам ещё нельзя, вы ещё маленькие, – согласилась Маша.
- А вот в армии табак выдают… – Петя мечтательно вздохнул. – Поскорей бы вырасти…
Все знают, что детский ум ещё не обременён изрядной долей интеллекта. Все знают, что детская память впитывает в себя всё подряд, но… как бы это сказать… Избирательно. Да-да, именно избирательно. То, что поражает воображение, что интересно в первую очередь, запоминается ярко и надолго. А прочие мелочи, как правило, пролетают мимо сознания. Что Маша с успехом и продемонстрировала, совершенно забыв, по каким таким полям летали осы, гнездившиеся в той злополучной воинской части.
- А ещё солдаты осиные гнёзда курят, – сказала Маша.
Интересно, кто её за язык тянул?
- Врёшь! – выдохнул Петька.
Маша надула губки:
- Вот ещё! Стану я сама такую чепуху выдумывать!
- А откуда ты знаешь? – Пятак, казалось, превратился в одно сплошное ухо.
- А у моего папы есть знакомый военный. Он рассказывал.
- Честно?
- Нет, обманывал от нечего делать! – Пете следовало бы опасаться второй затрещины. – Он моему папе рассказывал. Они друзья с детства.
- А зачем они гнёзда-то курили? Им разве сигареты не выдавали?
- А они их вместо чего-то другого курили. Вместо какой-то травы. Им эту траву курить запрещали, и они осиные гнёзда стали разорять…
Не будем наивно полагать, что дети соцреализма не знали о прелестях употребления некоторых трав в качестве курительного снадобья. Пятак, естественно, не был исключением. Как и любой совковый гопник, он не только слышал об этом, но и видел больших ребят, которые увлекались не совсем традиционными травками (поговаривали, что их не только курят, но ещё и отваривают). Достать что-то подобное Пятаку со товарищи не представлялось возможным, и потому грёзы о почти халявном даре природы вмиг завладели всеми основными извилинами подросткового мозга…

Всю неделю Пятак пугал воспитателей и вожатых своим чересчур задумчивым видом и примерным поведением. А если учитывать, что думать было не в его обыкновении, а по поведению сей отрок занимал почётное шестое место среди самых отъявленных хулиганов, то вполне можно понять и настороженность Петиных товарищей, которые не могли не заметить некоторых его “перемен к лучшему”. “Качелью брякнуло”, – решили товарищи и приставать с расспросами не стали. А Петя между тем сам(!) записался(!!) в библиотеку(!!!) и часами просиживал там, штудируя все книжки, в которых хоть одним словом упоминалось о пчёлах, осах, а так же шмелях, оводах, слепнях, стрекозах, бабочках и прочих насекомых. “Совсем парень от скуки долбанулся”, – решили товарищи, а Бутса добавил:
- Если в “юные натуралисты” запишется – прибью.
Однако же, вопреки самым мрачным прогнозам, ни в какие натуралисты Петя не пошёл. На шестой день своей “болезни” он подкатил к Бутсе и таинственным голосом сказал:
- Сегодня. После отбоя. За складом. Собери ребят.
- Что, червей изучать будем? – усмехнулся Бутса.
- Дело есть. Серьёзное, – нисколько не замечая насмешки, пояснил Петя.
- Ну смотри, Пятак. Если фигню какую выдумал – буду бить долго и упорно, без перерывов на обед…
…Июньская ночь на Урале – это нечто неописуемое. Непроглядная темень сочинских сумерек и белые ночи Петербурга не идут ни в какое сравнение с мягким полумраком уральского леса, погрузившегося в чуткий и короткий – от заката до рассвета – сон. На тёмном небе, не мигая, блестят яркие (ярче, чем зимой!) звёзды, а отсветы спрятавшегося за горизонтом солнца в три часа очерчивают полукруг – с запада на восток – и играют чистейшими радужными красками. А в это время на лесных полянах безмолвно пляшут и смеются добрые великаны, а в тихих омутках водятся черти, пугающие прекрасных русалок, и томные полуночницы устраивают хороводы вокруг призрачных костров, от которых вряд ли что-то может загореться, и всё это готово исчезнуть в один миг, по малейшему дуновению ветерка или вмешательству постороннего взгляда…
Но ребятам, что собрались за дощатым покосившимся сараем с гордым названием “Склад”, похоже, не до романтики – они что-то бурно обсуждают.
- А как мы ос-то прогоним? Они в прошлом году моего братана покусали – так он потом две недели на улицу не выходил, от людей прятался и флюсы залечивал! – испуганно сказал Артёмка Бяшкин, самый младший из всей компании.
Пацаны сидели вокруг Пятака и взирали на него – четыре пары глаз, глядящих по-разному, но с одинаковым недоверием.
- Тихо, Бяша! Петенька знает, что говорит, – осадил Артёмку Бутса. – Ведь правда, Пятачок? Не зря же ты всю неделю профессора в библиотеке корчил? Всяко же чего-нибудь вычитал? Ты скажи, Петя, скажи, а мы послушаем.
Пятак малость поёжился под многообещающим взглядом Серёжки и продолжил:
- Про ос там почти ничего не было. А укусы у них не очень-то и страшные. У шмелей яд гораздо сильнее. А отпугивать их надо как пчёл – дымом.
- А ты уверен, что осы дыма испугаются? – Пашка Мохнутин по прозвищу Мох больше всего на свете боялся жуков, но и к осам особой любви не испытывал. – А то укусит – мало не покажется. Что оса, что шмель – одинаково приятно…
- А мы маски из сетки оденем.- А где, Пятак, ты сетку найдёшь? – полюбопытствовал Бяша.
- А на окнах, которые против комаров?
- Да нас воспиталка прибьёт! – Сашка-Стекляшка, в отличие от Моха, побаивался не насекомых, а вполне конкретных людей. Например, воспитателей.
- Она не узнает, мы ж ненадолго сетки-то снимем. К вечеру уже обратно натянем.
- Ну ладно, ос мы выкурим, гнездо скинем, а они всё равно вокруг летать будут, как их отогнать? – упорствовал Бяшка.
- А осы нападают на тех, кто на них руками махает. Надо, чтобы кто-нибудь их разозлил и отвлёк, а потом от них побежал. Осы за ним полетят и про нас забудут, – сказал не в меру умный Пятак.
- Ага, Пятак, договорились, вот ты их и отвлекаешь! – воскликнул внезапно поскучневший Стекляшка.
- Чо я-то сразу?
- А кто всю эту лабудень придумал? – в голосе Стекляшки послышались истерические нотки. – Я, что ли, от них бегать по лесу буду? А они когда-нибудь отстанут? Может, от них весь день бегать придётся, а вы тем временем дурью баловаться будете?!
- Щас, Стекляшка, убежишь ты от них, как же… – подал голос Бутса.
- Кто сказал, что тебе их отвлекать придётся? Жребий кинем…
Сломанная спичка досталась Бяшке.
- Ничего, Бяша, – успокаивал его Бутса (жребий, кстати, не тянувший), – ты, главное, беги побыстрее к речке, а там в воду плюхнись, они покружат-покружат, да и улетят. А мы тебе покурить оставим…

Урал – это вам не Приамурье. Однозначно. Здесь осы где попало не водятся. Это там, в Богом забытой военной части можно, прогулявшись по траве, наступить на осиное общежитие. Уральская же оса – самая умная оса в мире. Иначе как объяснить то, что единственное гнездо, которое ребята после упорных поисков обнаружили, располагалось на дереве? И довольно-таки высоко, между прочим. Однако – делать нечего, охота пуще неволи: решили лезть. Кинули (втроём) ещё один жребий, и почётным древолазом был назначен Пятак. Остальные роли были распределены следующим образом: Стекляшка должен был ловить брошенное Пятаком гнездо, а Мох – обкуривать всё подряд “благовониями”, извлекаемыми из подожжёной пластмассовой линейки, в народе именуемой “дымовуха”. Ребята решили, что если уж вонять – так по-крупному, а такие линейки, поверьте, пахнут достаточно противно. Об ответственности, возложенной на хрупкие Бяшкины плечи, все уже в курсе, а Бутса же взял на себя тяжкий груз командования.
Итак, в час пополудни пять пионеров, выйдя за территорию лагеря, спорым шагом углубились в лес. Вообще, процессия являла собой довольно занятное зрелище: почти все – в джинсах и раздобытых где-то фуфайках, на головах – сетки, подвязанные вокруг шеи пионерскими галстуками (вот когда эти непонятные тряпочки действительно пригодились!), кисти рук обвязаны бинтами (перчатки и варежки летом, как понимаете – вещь редкая). Дойдя до места назначения, они разошлись по заранее оговоренным позициям, и Пятак, обдирая локти и коленки (ему “спецодежду” не выдали – не хватило), полез на дерево. Лез он долго и мучительно. Так ему, по крайней мере, показалось. Озадаченные осы, кружившие вокруг него, особых признаков беспокойства не подавали. Они и предположить не могли, с какой целью этот мальчик так осложняет себе жизнь. А мальчик меж тем, опасливо косясь на полосатых хозяев, тихонько по толстой ветке подползал к заветному жужжащему горшочку. Осы заподозрили неладное. Ему почудилось, что они стали зудеть громче. Он был не совсем прав. Просто ос стало больше. Им ведь было интересно – чего это он там делает? А Пятак дотянулся-таки ногой до гнезда и, крикнув Стекляшке “Лови!”, пнул сие сооружение. Стекляшка бы его поймал. Обязательно поймал бы. Вот только гнёздышко и не подумало упасть. А с чего бы? Осы – твари неглупые и основам архитектуры обучены. “Строить – так на совесть” – мудрость, в Советском Союзе забытая, но в животном мире одна из главных. Вот и проклятое гнездо оказалось закрепленным как следует. А сообразительные насекомые догадались наконец о причине столь неофициального визита представителей пионерской организации. И набросились на Петю. А Петя оказался сознательным малым и ни за что не захотел уходить, не выполнив миссии. Он, героически отмахиваясь от назойливых полосатиков, подлез к предмету коллективных вожделений и, оторвав гнездо от ветки, бросил его вниз. Было больно. Очень больно. Потому что осы, знаете ли, жалят. А если их много, то жалят они в больших количествах. И Петьке пришлось прыгать вслед за гнездом – почему-то не хотелось слезать медленно и аккуратно.
Гнёздышко, кстати, было величиной со взрослый кулачок. И никто не мог предположить, что в этот самый взрослый кулачок может влезть СТОЛЬКО ос. А их оказалось великое множество. Наверное, сто миллионов, не меньше. Заметим справедливости ради, что Секляшка поймал брошенный ему предметец (из которого продолжали вылетать злые бестии), а Мох вовремя поджёг “дымовуху”. Но осы почему-то не спешили разлетаться. А сверху на Стекляшку, дико вереща, свалился Пятак. Что он верещал, уточнять не будем, укажем лишь, что голос у него был звонкий и пронзительный. Петьке сразу стали “подпевать” Мох и Стекляшка, практически одновременно сделавшие открытие: сетки осам – не помеха. И в дыму, среди вони, криков, шлепков и жужжания ясно выделялись проклятия в адрес незадачливого Бяшки, который, по мнению друзей, не справлялся с порученным ему делом. Зря они так думали: Бяшка махал руками как заводная мельница. Но осы почему-то игнорировали его самым наглым образом. На лице у паренька было написано честное раскаяние по этому поводу. А в кустах послышалась возня, и через секунду из них пулей выскочил Бутса, крича на бегу что-то непотребное. Оказалось, что осы достали и его. Они, видимо, поняли, кто руководил всей операцией. И Бутса, оправдывая высокое звание командира, на бегу крикнул: “Мотаем к речке!”. Первым сорвался с места Бяшка, усилия которого уже были вознаграждены добрым десятком боевых жужжалок. Вслед за ним припустили остальные. Осы, конечно, не захотели оставлять такую весёлую компанию и увязались вслед за мальчиками, изо всех сил стараясь, чтоб тем не было скучно…

Медицинский изолятор, куда поместили ребят, находился в самом дальнем уголке лагеря. Палата как раз на пятерых, больничный запах, белые потолки, свежий ветерок, влетающий в открытое окошко, и стонущие человекоподобные существа, бывшие некогда пионерами. Досталось всем. Но Пятак страдал посильнее остальных: ему Бутса обещал по выздоровлении “добавить”. А пока медсестра ушла за ужином, решили-таки распробовать то, что досталось ценой героических усилий и невыносимых страданий. Подмигнув ребятам незаплывшим глазом, Стекляшка вытащил из-под подушки невесть как туда запрятанный предмет всех грёз и мечтаний и, накрошив каждому ровно “на косячок”, стал вслед за остальными делать самокрутку. Пацаны предвкушали огромный кайф. Хотите – верьте, хотите – нет, но закурили все разом…А мимо проходила Маша. Услышав странные звуки, более всего напоминающие предсмертные хрипы пристреленного орангутанга, она подошла к изолятору, заглянула в окошко и, морщась от ужасно едкого дыма, валящего из палаты, спросила:
- Мальчики, что с вами?
А мальчики корчились в непонятных мучениях и даже вздохнуть не могли. Лишь Бутса через силу просипел:
- Ну, Машка… Поймаю – убью!..
Маша, хмыкнув, пожала плечами и направилась дальше – цветочки собирать. Она не боялась Бутсу. Она вообще никого не боялась…

P.S.: При написании рассказа ни одной осы не пострадало.
P.P.S.: Машенька, огромное спасибо за сюжет! Я тебя люблю! Отставной Бродяга